Вой сирены.

 

О причинах самоубийства размышляли, и будут размышлять философы, социологи, медики… Я не стану соперничать с философскими трактатами и медицинскими монографиями. Просто расскажу вам о тех, кто попытался.
Вой сирены, и коридор, и палата, и капельница. Пронзительный запах лекарств, и боль, и спасение. — Они думают, что умереть легко,— вздыхает реаниматор после суток возни «с этими дурочками которые…».
Центр отравлений Института имени Склифосовского. Тех, кто решил наложить на себя руки — отравиться, умереть от любви,— привозят сюда. Травятся кто чем. И уксусной эссенцией тоже. Даже в мировой медицинской практике есть такой термин — «русское отравление». Травятся и таблетками, порой теми же, что назначит потом врач, если «откачают», конечно, назначит, чтобы вывести из депрессии, чтобы помочь прийти в себя.
Вера. 24 года. Медик — и знала, что надо выпить, «чтобы наверняка».
Отравилась из-за любви?
Ну не из-за зарплаты же…
Любовь ее была недолгой и мучительной. Еще более мучительной оказалась жизнь без любви. Не девочка пятнадцатилетняя, которая травится после резкого телефонного разговора с парнем,— полгода прожила, все надеялась: вот-вот пройдет, вот-вот будет легче, вот-вот кончатся мучения.
Ходила и к психотерапевту, и антидепрессанты принимала. Внешне заторможена, а внутри же боль. Поняла: не могу больше…

 

О причинах самоубийства размышляли, и будут размышлять философы, социологи, медики… Я не стану соперничать с философскими трактатами и медицинскими монографиями. Просто расскажу вам о тех, кто попытался.

Вой сирены, и коридор, и палата, и капельница. Пронзительный запах лекарств, и боль, и спасение. — Они думают, что умереть легко,— вздыхает реаниматор после суток возни «с этими дурочками которые…».

Центр отравлений Института имени Склифосовского. Тех, кто решил наложить на себя руки — отравиться, умереть от любви,— привозят сюда. Травятся кто чем. И уксусной эссенцией тоже. Даже в мировой медицинской практике есть такой термин — «русское отравление». Травятся и таблетками, порой теми же, что назначит потом врач, если «откачают», конечно, назначит, чтобы вывести из депрессии, чтобы помочь прийти в себя.

Вера. 24 года. Медик — и знала, что надо выпить, «чтобы наверняка».

Отравилась из-за любви?

Ну не из-за зарплаты же…

Любовь ее была недолгой и мучительной. Еще более мучительной оказалась жизнь без любви. Не девочка пятнадцатилетняя, которая травится после резкого телефонного разговора с парнем,— полгода прожила, все надеялась: вот-вот пройдет, вот-вот будет легче, вот-вот кончатся мучения.

Ходила и к психотерапевту, и антидепрессанты принимала. Внешне заторможена, а внутри же боль. Поняла: не могу больше...

Сейчас все смешалось.

Теперь будешь жить?
—        Не хочу думать об этом сейчас. Из-под капельницы бы вылезти. Родителей жалко — они-то тут совершенно ни при чем, им-то за что? Я-то теперь знаю: умереть не страшно и не больно. Нудно только очень. И вот чего добилась.
И все-таки…
Если хватит сил…
Раньше в «Склифе» знали: летом полегче, зимой и осенью — больше работы. Сейчас все смешалось. Круглый год сотни людей возвращают здесь с того света — людей, бессильных что-либо изменить в своей судьбе, людей, в жизни которых разладилось все.
Ну а инстинкт самосохранения, просто животный инстинкт самосохранения? — спрашиваю у врача.
Да, он возвращается, когда они выходят из первого шока,— отвечает он.
Люда. 25 лет. Мужа любила безумно. Свекровь попивала и сына тянула «за компанию». Люда все терпела — и свекровины цепляния по поводу и без повода, и мужнину грубость, и пьянки. Ребенка родила. Уже, правда, без надежды на то, что жизнь в доме наладится. «Но как-то надо, же стараться жить нормально». Однажды муж со свекровью поехали в гости к родственникам, ребенка зачем-то с собой потащили. Люда пришла с работы, позвонила родственникам, выяснила, что все там пьяны-пьянехоньки.

Теперь будешь жить?

—        Не хочу думать об этом сейчас. Из-под капельницы бы вылезти. Родителей жалко — они-то тут совершенно ни при чем, им-то за что? Я-то теперь знаю: умереть не страшно и не больно. Нудно только очень. И вот чего добилась.

И все-таки…

Если хватит сил…

Раньше в «Склифе» знали: летом полегче, зимой и осенью — больше работы. Сейчас все смешалось. Круглый год сотни людей возвращают здесь с того света — людей, бессильных что-либо изменить в своей судьбе, людей, в жизни которых разладилось все.

Ну а инстинкт самосохранения, просто животный инстинкт самосохранения? — спрашиваю у врача.

Да, он возвращается, когда они выходят из первого шока,— отвечает он.

Люда. 25 лет. Мужа любила безумно. Свекровь попивала и сына тянула «за компанию». Люда все терпела — и свекровины цепляния по поводу и без повода, и мужнину грубость, и пьянки. Ребенка родила. Уже, правда, без надежды на то, что жизнь в доме наладится. «Но как-то надо, же стараться жить нормально». Однажды муж со свекровью поехали в гости к родственникам, ребенка зачем-то с собой потащили. Люда пришла с работы, позвонила родственникам, выяснила, что все там пьяны-пьянехоньки.

Все, как обычно.

«Привезите хоть дочку назад».— «А, пошла ты…» И вроде все, как обычно, ничего такого, выходящего из ряда ее жизни. А вот просто поняла, что не может больше так. Схватила то, что было под рукой… Когда вернулись пьяненькие муж со свекровью, Люда лежала на полу не в силах подняться. «А-а-а,— завопила свекровь,— это она нас напугать хочет, скотина». Муж стал Люду «поднимать», пиная ногами. Уже полуживая доползла до ванной. Доползла, чтобы выпить хлорофосу. Соседи вызвали милицию, услышав шум. Милиция вызвала «Скорую». Люду тоже «откачали» в «Склифе».
Зачем люди умирают из-за любви? Зачем люди живут — так живут — из-за любви? Они почти одинаковые, эти вопросы. И ответ один: потому что из-за любви. И чтобы вылечиться от этой жизни и от этой смерти, нужны шок, потрясение. И далеко не все его могут пережить.

«Привезите хоть дочку назад».— «А, пошла ты…» И вроде все, как обычно, ничего такого, выходящего из ряда ее жизни. А вот просто поняла, что не может больше так. Схватила то, что было под рукой… Когда вернулись пьяненькие муж со свекровью, Люда лежала на полу не в силах подняться. «А-а-а,— завопила свекровь,— это она нас напугать хочет, скотина». Муж стал Люду «поднимать», пиная ногами. Уже полуживая доползла до ванной. Доползла, чтобы выпить хлорофосу. Соседи вызвали милицию, услышав шум. Милиция вызвала «Скорую». Люду тоже «откачали» в «Склифе».

Зачем люди умирают из-за любви? Зачем люди живут — так живут — из-за любви? Они почти одинаковые, эти вопросы. И ответ один: потому что из-за любви. И чтобы вылечиться от этой жизни и от этой смерти, нужны шок, потрясение. И далеко не все его могут пережить.

Реаниматоры.

Реаниматоры, не склонные к идеализму и абстрактным эмпиреям,— люди вполне конкретные, имеющие дело не с душой, а с телом, вам скажут: если в человеке не осталось ни одной капли желания жить, никакими реанимационными мероприятиями, никакими капельницами и уколами нельзя его физически, физиологически вернуть на эту землю. Все-таки есть тело и есть душа, и душа отделяется от тела, и тело без души — тлен, что бы там ни говорили материалисты.
В нашей стране каждый год решают умереть 290 человек из каждых 100 тысяч. В одном случае из десяти попытка эта «удается». Больше половины всех самоубийств совершается из-за того, что никто до сих пор толком-то, и определить не может,— из-за любви.

Реаниматоры, не склонные к идеализму и абстрактным эмпиреям,— люди вполне конкретные, имеющие дело не с душой, а с телом, вам скажут: если в человеке не осталось ни одной капли желания жить, никакими реанимационными мероприятиями, никакими капельницами и уколами нельзя его физически, физиологически вернуть на эту землю. Все-таки есть тело и есть душа, и душа отделяется от тела, и тело без души — тлен, что бы там ни говорили материалисты.

В нашей стране каждый год решают умереть 290 человек из каждых 100 тысяч. В одном случае из десяти попытка эта «удается». Больше половины всех самоубийств совершается из-за того, что никто до сих пор толком-то, и определить не может,— из-за любви.